ок. II века до н. э. — IV века н. э.

Кангюй: государство и общества Средней Сырдарьи

Кангюй был крупным политическим образованием древней Центральной Азии, ядро которого находилось в районе Средней Сырдарьи и связывало орошаемые оазисы со степью. Основные письменные сведения о нём содержатся в китайских хрониках, тогда как археология показывает более сложную картину городов, земледельческих поселений, пастушеских сообществ и регионального обмена.

Названия, источники и рамки исследования

Кангюй — общепринятая современная передача китайского названия 康居. В более старой системе транскрипции Уэйда — Джайлза оно передавалось как *K'ang-chü*, а в современной литературе встречаются также формы Kang-kü, Kang-gü и Kangyu. Предпринимались попытки связать это название с более поздними формами вроде Kang, а также с иранскими и тюркскими географическими названиями, однако такие предполагаемые связи не следует рассматривать как прямое доказательство того, что все сходно называвшиеся места или народы принадлежали к одному и тому же политическому образованию.

Большая часть повествовательных сведений о Кангюе происходит из китайских исторических сочинений. *Шицзи*, использующее сведения, связанные с миссиями Чжан Цяня в Центральную Азию в конце II века до н. э., содержит самое раннее развёрнутое описание. *Ханьшу* даёт более подробные сведения для эпохи Западной Хань, тогда как *Хоу Ханьшу* содержит информацию, относящуюся к I–II векам н. э. Эти тексты описывают правителей, зависимые территории, дипломатические отношения, оценки численности населения и географические связи, однако рассматривают Центральную Азию с точки зрения китайской дипломатии и пограничного управления. Поэтому приведённые в них расстояния, численность населения и политическая терминология не всегда могут быть напрямую перенесены на современные карты или сопоставлены с современными институтами.

Археология даёт иной тип свидетельств. Поселения, укрепления, ирригационные сооружения, керамика, погребения и монеты указывают на плотное заселение Ташкентского оазиса и Средней Сырдарьи в те века, когда китайские источники описывают Кангюй. Археологи часто связывали с Кангюем каунчинский, или ковунчинский, археологический комплекс, а иногда и соседние культурные группы. Это полезная историческая модель, но не прямое тождество: археологическая культура, определяемая по материальным остаткам, не обязательно соответствует государству, языку или этнической общности.

Территория, которую связывают с Кангюем, пересекала границы нескольких современных государств. Его история касается районов, находящихся сегодня в пределах Узбекистана, Казахстана и соседних частей Центральной Азии. Поэтому современные государственные границы следует использовать лишь как географические ориентиры, не перенося их автоматически в древность.

География и центры

Наиболее надёжная географическая реконструкция помещает ядро Кангюя в район Средней Сырдарьи или в непосредственной близости от неё, причём Ташкентский оазис и долины Чирчика, Ангрена и Келеса составляли важную зону расселения. Эта территория связывала пригодные для орошения речные долины и предгорья со степными и полупустынными пастбищами. Такая география помогает объяснить, как сообщества, занимавшиеся интенсивным земледелием, мобильным или полумобильным скотоводством и городскими ремёслами, могли взаимодействовать в рамках одной более широкой политической системы.

Особенно важным памятником является Канка — крупное укреплённое поселение к югу от современного Ташкента. Археологические исследования показывают, что это был один из крупнейших древних центров оазиса; его монументальные укрепления охватывают территорию более 160 гектаров. Некоторые исследователи предполагали, что Канка была крупным политическим центром или даже столицей Кангюя. Размеры и расположение памятника действительно указывают на его большое значение, однако отождествление Канки с царской резиденцией, известной по китайским источникам, остаётся гипотезой, а не окончательно доказанным фактом.

Политическое влияние Кангюя, вероятно, распространялось дальше этого центрального района и менялось со временем. Китайские источники связывают его с Согдианой, а также с территориями в направлении нижнего течения Сырдарьи и степи. *Ханьшу* также сообщает о пяти малых царях, подчинённых Кангюю. Попытки отождествить все пять дворов с конкретными археологическими памятниками или более поздними историческими городами остаются спорными. Поэтому Кангюй правильнее представлять как изменявшуюся сеть, включавшую верховный двор, региональных правителей и зависимые сообщества, а не как государство с точно проведённой и неизменной границей.

Формирование и политическая история

Формирование Кангюя происходило на фоне крупных политических изменений в Центральной Азии во II веке до н. э.: ослабления греко-бактрийской власти к северу от Гиндукуша, перемещений юэчжи и других групп, а также продолжавшихся контактов между саками и иными степными сообществами. Некоторые реконструкции относят начало Кангюя к III веку до н. э., однако прямые письменные свидетельства относятся к более позднему времени. Поэтому примерно II век до н. э. является более осторожной отправной точкой для описания Кангюя как исторически засвидетельствованного политического образования.

В *Шицзи* Кангюй первоначально описывается в контексте более сильных соседей, в том числе юэчжи и сюнну. Однако ко времени, отражённому в *Ханьшу*, Кангюй выглядит уже как значительная региональная держава. Текст приписывает ему население около 600 000 человек и 120 000 мужчин, способных носить оружие, а также сообщает о пяти подчинённых малых царях. Эти цифры важны как свидетельство того, насколько значительным государством авторы эпохи Хань считали Кангюй, однако их точность следует оценивать с **низкой степенью уверенности**: древние административные и дипломатические оценки населения нельзя приравнивать к современным переписям.

Кангюй участвовал в региональных конфликтах. Во время ханьской кампании против Давани в Ферганской долине в начале I века до н. э. Кангюй выступал на стороне Давани, хотя военное давление Хань ограничило его вмешательство. Позднее, в I веке до н. э., вождь сюнну Чжичжи искал поддержки у Кангюя в ходе борьбы во Внутренней Азии. Со временем отношения ухудшились, и в 36 году до н. э. Чжичжи был убит ханьским войском. Эти события показывают, что Кангюй действовал в дипломатическом пространстве, связывавшем Сырдарью, Фергану, степь и расширявшиеся интересы Хань в Центральной Азии.

Источники первых веков н. э. позволяют предполагать, что влияние Кангюя сохранялось, однако они не дают возможности восстановить непрерывную династическую историю. *Хоу Ханьшу* описывает несколько соседних территорий как зависимые от Кангюя. К поздней античности само политическое название постепенно исчезает из письменных источников, тогда как археологические данные показывают постепенные преобразования, а не один ясно зафиксированный момент падения государства. Поэтому условную дату окончания истории Кангюя около IV века н. э. следует считать приблизительной.

Экономика, поселения и ирригация

Экономическую основу Кангюя нельзя свести только к кочевому скотоводству или только к земледелию оазисов. Археологические данные указывают на смешанную региональную экономику. Орошаемое и богарное земледелие поддерживало постоянные поселения, тогда как разведение крупного и мелкого рогатого скота, лошадей и других животных связывало оазисные сообщества со степными и горными пастбищами.

В Ташкентском оазисе крупные укреплённые поселения, такие как Канка, существовали наряду с меньшими городами, деревнями и усадьбами. Среди керамики присутствуют как лепные сосуды, так и всё более широко распространённые изделия, изготовленные на гончарном круге. Сосуды для хранения, бытовые сооружения и остатки ремесленного производства свидетельствуют о переработке продуктов и специализированных ремёслах. Металлические предметы, украшения и оружие также указывают на существование местных ремесленных традиций и обмен с соседними регионами.

Земледелие в значительной степени зависело от управления водными ресурсами. Древние каналы и ирригационные ландшафты в зонах Чирчика, Ангрена и Сырдарьи свидетельствуют о длительных усилиях по освоению земель под сельское хозяйство. Однако археологическая датировка отдельных каналов не всегда точна, поэтому целые ирригационные системы нельзя автоматически относить к эпохе Кангюя лишь потому, что они проходят через территории, ассоциируемые с ним. Наиболее надёжные выводы возможны там, где последовательность поселений, керамика и гидротехнические сооружения датируются совместно.

Сочетание оазисного земледелия и пастушеской мобильности, вероятно, было одной из сильных сторон Кангюя. Эти две сферы не существовали изолированно: земледельческие и пастушеские сообщества обменивались скотом, зерном, ремесленными изделиями и транспортными услугами и участвовали в общих региональных рынках.

Торговля и отношения с соседями

Кангюй занимал стратегически важную территорию между Согдианой, Ферганой, северной степью и маршрутами, ведущими на восток к Таримскому бассейну и Китаю. Такое положение способствовало дальнему обмену, однако было бы неверно представлять один фиксированный «Шёлковый путь», проходивший через заранее определённую цепочку станций. Евразийский обмен в древности осуществлялся через меняющиеся сети дорог, речных долин, горных перевалов и посредников.

Отношения с Согдианой имели особое значение. Китайские источники помещают согдийские территории в политическую сферу Кангюя в течение части этого периода, хотя степень контроля, вероятно, менялась. Ранние согдийские надписи, обнаруженные в Культобе на юге Казахстана, дают редкие письменные свидетельства не китайского происхождения о согдийскоязычных сообществах далеко к северу от более известных центров Согдианы. Их изучение усилило представление о тесных политических и культурных связях в пределах более широкой сферы Кангюя.

К востоку находилась Давань в Ферганской долине. Участие Кангюя в войне Хань с Давань около 104–101 годов до н. э. показывает, что отношения между этими государствами и Китаем включали не только торговлю, но и военные интересы. Южнее переселение юэчжи в Бактрию и последующий подъём Кушанской империи изменили политическую и торговую среду Центральной Азии. Контакты между Кангюем и владениями юэчжи и кушанов включали дипломатию и, вероятно, торговлю, однако соотношение сил менялось со временем.

Северные и западные связи соединяли Кангюй со степными обществами, включая Яньцай, которое поздние китайские источники описывают как зависимое от Кангюя. Отношения с сюнну чередовались между дипломатией, союзами и конфликтами. Поэтому Кангюй следует рассматривать не просто как промежуточный пункт между Китаем и Средиземноморьем, а как самостоятельную региональную силу, чьи собственные интересы влияли на перемещения людей и товаров по Центральной Азии.

Распределение импортных предметов и монет в археологическом материале подтверждает участие в широких сетях обмена, однако сама по себе находка иностранной монеты не доказывает прямой торговли с государством, которое её выпустило. Товары могли проходить через несколько посредников и использоваться в течение длительного времени.

Общество, языки и верования

Археологические данные указывают на социально и экономически разнообразное население. Крупные укреплённые центры, небольшие поселения, сельскохозяйственные ландшафты и различные типы погребений свидетельствуют о существовании сообществ, включавших как оседлых земледельцев и ремесленников, так и группы с выраженными пастушескими традициями. Различия в конструкции могил и материальной культуре могут отражать хронологию, местные обычаи, социальный статус или особенности населения, и ни одна интерпретация не объясняет все памятники одинаково хорошо.

Вопрос о языке или языках населения Кангюя остаётся ещё более сложным. Ираноязычные группы были широко распространены в древней Центральной Азии, а ранние согдийские свидетельства из Культобе подтверждают присутствие иранского языка в более широкой среде эпохи Кангюя. Однако это не доказывает, что все жители Кангюя говорили по-согдийски или что всё государство имело единую этническую идентичность. Попытки однозначно определить кангюйцев как иранцев, саков, согдийцев, тюрков или прямых предков более поздних народов часто объединяют лингвистические, археологические и значительно более поздние исторические данные, имеющие разную степень надёжности.

Надписи Культобе особенно важны, поскольку относятся к числу наиболее ранних известных значительных текстов на согдийском языке. Их язык и упоминания согдийских сообществ дают прямые лингвистические свидетельства связей, простиравшихся на север в эпоху Кангюя. Однако их необходимо отличать от археологической атрибуции: одна лишь керамика или погребальный обряд не позволяют определить язык людей, которые ими пользовались.

Реконструкция религиозных представлений требует такой же осторожности. Погребальные обряды, изображения животных и ритуальные предметы дают сведения о практиках и символах, однако напрямую отождествлять их с конкретной именованной религией трудно. Иранские религиозные традиции, местные культы и верования пастушеских обществ могли одновременно влиять на культурную среду. Более хорошо документированные формы зороастризма, буддизма и других религий в Центральной Азии позднейших эпох не следует автоматически переносить на все сообщества Кангюя.

Археологические культуры и наследие

Археологическим комплексом, наиболее часто связываемым с Кангюем, является каунчинская, или ковунчинская, культура, особенно распространённая в Ташкентском оазисе и соседних районах Средней Сырдарьи. К характерным находкам относятся укреплённые поселения, лепная и круговая керамика, а также определённые погребальные традиции. Родственные археологические комплексы дальше по течению Сырдарьи иногда включались исследователями в более широкое понятие «кангюйской культуры», тогда как другие системы классификации выделяют несколько самостоятельных региональных традиций.

Канка занимает центральное место в этих дискуссиях благодаря своим исключительным размерам и расположению. Памятники севернее и западнее, включая Отрарский оазис и Культобе, расширяют картину расселения и коммуникаций вдоль Сырдарьи. Однако археологические культуры являются научными классификациями, основанными на повторяющихся признаках материальной культуры. Их границы не обязаны совпадать с политическими рубежами, а сходство материальных предметов не доказывает, что их пользователи принадлежали к одной этнической группе или признавали одну и ту же политическую власть.

Монетные находки создают сходную проблему. Монеты помогают реконструировать обмен, хронологию и политическую символику, однако отнесение конкретных местных выпусков к правителям Кангюя часто остаётся неуверенным. Монеты, обращавшиеся в Ташкентском оазисе и на Сырдарье, могли быть привезены извне, скопированы, отчеканены на месте или продолжать использоваться уже после изменения политических условий, в которых появились их прототипы. Поэтому нумизматические данные наиболее убедительны в сочетании с надёжно датированными археологическими контекстами и надписями.

Исследования последнего столетия постепенно заменили прежний образ Кангюя как преимущественно кочевого царства более сложной моделью. Имеющиеся данные указывают на взаимосвязанный ландшафт крупных укреплённых центров, земледельческих поселений, ирригационных систем и мобильных пастушеских групп, включённых в политические и торговые сети, охватывавшие значительную часть Центральной Евразии. При этом фундаментальные вопросы остаются нерешёнными: точное местоположение царского центра, границы Кангюя в разные периоды, соотношение его политической организации с археологическими культурами, а также языки и идентичности его населения.

Поэтому сохранение важно не только для крупных монументальных памятников, но и для менее заметных археологических ландшафтов. Древние поселения, кладбища и ирригационные системы могут сохранять сведения, которых нет в письменных источниках. Продолжение раскопок, совершенствование методов датировки, ландшафтные исследования, консервация памятников и публикация надписей и монетных находок, вероятно, позволят уточнить — а в некоторых случаях и пересмотреть — современную реконструкцию истории Кангюя.